Трещины

   Офис Максима

   Офис стартапа напоминал декорацию к фильму о будущем, снятому десять лет назад. Open-space на пятом этаже бизнес-центра возле «Парка культуры»: белые столы без перегородок, пуфики-мешки цвета кислотного лайма и фиолетового, итальянская кофемашина — хромированная, с рычагами, как у паровоза, — на которой никто не умел готовить эспрессо, но все делали капучино с корицей. На стенах мотивационные плакаты: «Невозможное — это мнение», «Работа — это новая семья», «Вместе мы изменим мир». Максим смотрел на последний каждое утро, входя в офис, и каждый раз думал: чью жизнь мы изменили? Кому стало лучше от нашего приложения для заказа еды?
   Утро двадцать третьего декабря началось как обычно: Максим сидел за своим столом у окна, допивал остывший кофе из бумажного стакана и правил код модуля оплаты. Зима за окном была серой, мокрой, без снега — асфальт блестел от нескончаемой мороси, фонари горели даже днем, небо висело низко, как грязный потолок. В наушниках играл Radiohead — «No Surprises», тихо, чтобы не мешать коллегам. Текст песни как будто написали про этот офис: «A job that slowly kills you, bruises that won't heal» — «работа, которая медленно убивает , синяки, которые не заживают».
   Он посмотрел на экран — строчки кода, бесконечные, монотонные. Функция проверки платежей. Обработка ошибок. Логирование. Все правильно, все работает. Но зачем? Кому это нужно? Кто станет счастливее от того, что модуль оплаты обработает транзакцию на три миллисекунды быстрее?
   За соседним столом Катя из дизайна рисовала иконки. Маленькие, яркие, бессмысленные. За ней Антон из маркетинга писал пост для соцсетей: «Мы делаем вашу жизнь проще!» Максим видел черновик на его экране. Ложь. Чистая, отполированная ложь.
   — Макс, зайди в переговорку на минутку, — сказал Денис, тимлид, проходя мимо. Тридцать пять лет, узкие джинсы, футболка с логотипом компании, белые, идеально чистые кроссовки. Голос легкий, дружелюбный. — Просто поболтаем.
   Максим знал, что «просто поболтаем» означает все что угодно, кроме болтовни. Это значит: ты провинился, сейчас получишь мягкий, но четкий выговор, завернутый в дружескую обертку. Он снял наушники — музыка оборвалась на середине фразы, — встал, пошел за Денисом через open-space. Мимо столов, где сидели дизайнеры, маркетологи, другие разработчики. Все смотрели в экраны. Никто не поднял головы. Максим подумал: мы как аквариумные рыбки. Плаваем в своих стеклянных емкостях, не видя друг друга.
   Переговорка называлась «Стив Джобс» — маленькая комната со стеклянными стенами, круглым столом, двумя стульями и еще одним мотивационным плакатом: «Оставайся голодным, оставайся безумным». Максим всегда думал: а что, если ты просто устал? Что, если не хочешь быть голодным? Что, если устал быть дураком?
   На столе стоял графин с водой и два стакана. Денис закрыл дверь — она скользнула бесшумно, герметично, отрезая их от open-space, — сел, жестом предложил Максиму сесть напротив. Максим сел. Денис налил себе воды, отпил, поставил стакан ровно в центр салфетки.
   — Слушай, Макс, — начал он, и Максим заметил, как Денис подбирает слова, — ты у нас звезда команды. Правда. Твой код — чистый, быстрый, ты всегда в срок. Я ценю это. Все ценят.
   Пауза. Максим ждал продолжения. За стеклянной стеной кто-то прошел — силуэт размытый, неясный.
   — Но давай будем реалистами, — Денис отпил еще воды, поставил стакан, сложил руки на столе. — Мир не черно-белый. Понимаешь? Надо уметь идти на компромиссы. Это не плохо. Это нормально. Это взрослая жизнь.
   Пауза длиннее. Максим смотрел на Дениса — на его аккуратную бороду, подстриженную, ухоженную, на ровный пробор в волосах, на белые кроссовки без единого пятна — и не понимал, к чему он ведет.
   — Вчера на планерке, — продолжал Денис, — когда мы обсуждали новый модуль рекламы, ты сказал, что не хочешь делать всплывающие баннеры, потому что они «раздражают пользователей». Помнишь?
   — Помню, — ответил Максим. Голос прозвучал глухо в этой стеклянной коробке.
   — И это правда. Они раздражают. Но, Макс, мы бизнес. Нам нужны деньги. Реклама — это деньги. Без нее мы закроемся через полгода. И тогда никаких пользователей вообще не будет. Понимаешь логику?
   — Понимаю, — сказал Максим. — Но я могу предложить другой способ монетизации. Подписку, например. Или…
   — Макс, — перебил Денис, и в его голосе появилась легкая, почти незаметная усталость, как у учителя, объясняющего очевидное, — мы это уже обсуждали. Подписка не работает для нашей аудитории. Люди не платят за то, что можно получить бесплатно. Ты же знаешь статистику. Конверсия — два процента. Два. Из ста пользователей платят двое. Это не окупает даже серверы.
   Максим молчал. За окном моросило. Капли стекали по стеклу — медленно, неровно, как слезы.
   — Слушай, — Денис наклонился вперед, голос стал тише, доверительнее, почти интимно, — я понимаю, что у тебя есть свои принципы. Это хорошо. Это правильно. Я сам когда-то был таким. В двадцать лет я тоже думал, что можно изменить мир, делая правильные вещи. Работал в НКО, помогал бездомным. Верил, что все изменится.
   Он отпил еще воды, посмотрел на Максима:
   — Но потом я вырос. Понял, что мир сложнее. Что иногда надо делать не то, что хочется, а то, что нужно. Что идеализм — это роскошь, которую могут позволить себе только молодые или богатые. А мы ни те, ни другие.
   Пауза. Денис провел рукой по бороде — жест задумчивый, почти театральный.
   — Ты ведь понимаешь, что без нас ты... ну, сам знаешь. Рынок жесткий. Конкуренция. Сейчас на одну вакансию десять кандидатов. Зарплаты падают. Твоя игра — хороший проект, да, я видел отзывы, даже поиграл немного. Но это хобби. Реальные деньги — здесь. Стабильность — здесь. Карьера — здесь.
   Максим слушал и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не гнев. Не обида. Усталость. Глубокая, тяжелая усталость от того, что все это правда. Денис прав. Рынок жесткий. Зарплаты падают. Игра — хобби. А работа — это реальность.
   Но вдруг, неожиданно для себя, он почувствовал, как что-то внутри щелкнуло. Тихо. Окончательно. Как переключатель.
   — Денис, — сказал он, и голос прозвучал странно ровно, без эмоций, — я три года делал игру. Три года. По ночам, после работы здесь. В выходные, когда вы отдыхали. В отпуске, когда надо было отдыхать. Три года.
   Он сделал паузу, посмотрел в окно — на серое небо, на мокрый асфальт внизу, на людей, спешащих куда-то под зонтами, как муравьи.
   — Я верил, что смысл важнее рынка. Что можно создать что-то настоящее. Что-то, что останется после тебя. Не продукт, который устареет через год. Не фичу, которую забудут через месяц. Не модуль монетизации, который просто выжмет из людей деньги. А вещь, которая что-то значит. Которая меняет что-то внутри человека.
   Денис слушал, лицо непроницаемое. Профессиональная маска менеджера.
   — А вы хотите, чтобы я сделал еще одну пустую оболочку. Еще один продукт, который никому не нужен. Еще одно приложение, которое люди скачают, посмотрят пять минут и удалят. Еще один баннер, который раздражает. Еще одну кнопку «купить», которая впаривает ненужное.
   Максим встал. Денис тоже встал — автоматически, как в конце деловой встречи.
   — Я устал делать вид, что это нормально. Устал врать себе, что я что-то строю. Я просто обслуживаю машину, которая перемалывает время людей в деньги для инвесторов.
   Денис вздохнул — не раздраженно, скорее устало, как вздыхают над ребенком, который не понимает очевидного:
   — Ты просто романтик. Ну что ж. Повзрослеешь — вернешься. Мы тут все такими были в двадцать лет. Дверь открыта, Макс. Всегда. Ты хороший специалист. Жаль терять.
   Максим кивнул, вышел из переговорки. Прошел через open-space — мимо столов, экранов, людей, которые не подняли головы. Сел за свой стол. Открыл почту. Курсор мигал в пустом поле письма. Он смотрел на него долго — может, минуту, может, пять.
   Потом написал коротко: «Увольняюсь по собственному желанию с сегодняшнего дня. Спасибо за опыт». Поставил в копию HR-менеджера и финансового директора. Нажал «Отправить». Письмо ушло с тихим свистом.
   Выключил компьютер. Экран погас. В черном стекле отразилось его лицо — бледное, усталое, с тенями под глазами.
   Взял рюкзак — старый, потертый, с оторванной лямкой, которую он все собирался зашить и не зашивал. Встал. Оглянулся на офис — на белые столы, яркие пуфики, мотивационные плакаты, людей, застывших перед экранами. Подумал: я больше не вернусь сюда. Никогда.
   Вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
   На улице моросило. Холодная морось — не дождь, не снег, что-то среднее, неприятное, липкое. Максим шел по Остоженке к метро, и город вокруг был серым, мокрым, равнодушным. Машины шуршали по мокрому асфальту. Люди спешили мимо под зонтами. В витринах магазинов горели яркие, фальшивые, рождественские огни.
   Впервые за много лет он не знал, что будет завтра. Не знал, как платить за квартиру через месяц. Не знал, что сказать Лене. Не знал вообще ничего.
   Это было страшно.
   И одновременно — легко, как сброшенный груз. Как будто он нес на спине рюкзак с камнями и вдруг высыпал их все. Спина выпрямилась. Дышать стало легче.
   Он зашел в метро. Спустился на эскалаторе — долгий, медленный спуск в подземелье. Сел в вагон. Поезд тронулся, помчался в темноту туннеля. Максим смотрел в окно — на свое отражение в черном стекле, на мелькающие огни станций.
   Думал: что теперь?
   Ответа не было.

   Вечер того же дня. Квартира в Чертаново.

   Лена вернулась с работы в восьмом часу. Еще на лестничной площадке Максим услышал ее шаги — тяжелые, медленные, усталые. Ключ поскребся в замке — долго, неловко, как будто руки не слушались. Дверь распахнулась — резко, с силой. Она вошла в коридор, сбросила кожаную, тяжелую сумку на пол, — от удара что-то внутри звякнуло, — стянула мокрые, грязные ботинки, швырнула их к стене. Один ботинок упал, другой остался стоять.
   Прошла на кухню, даже не сняв длинную, серую куртку, промокшую на плечах.
   Максим сидел за столом, пил чай из кружки с отколотой ручкой. Теофил читал что-то в блокноте — свои записи, исписанные мелким, аккуратным почерком, с подчеркиваниями и пометками на полях.
   — Привет, — сказал Максим.
   Лена не ответила. Прошла к холодильнику, рывком открыла дверцу. Внутри — почти пустые полки: пакет молока, масло, завядший огурец, просроченный йогурт. Она посмотрела на все это, захлопнула дверцу. Открыла кран, налила себе воды в стакан — прямо из-под крана, не фильтрованной. Выпила залпом, жадно, как после долгой жажды. Поставила стакан в раковину — резко, громко, так, что он звякнул о нержавейку.
   — Лен, все нормально? — спросил Максим осторожно.
   — Нормально, — бросила она, не оборачиваясь. Голос резкий, как удар.
   Потом она сняла куртку — стянула с плеч, скомкала, швырнула на спинку стула. Куртка соскользнула, упала на пол. Лена не подняла. Стояла посреди кухни, смотрела в окно — на темный двор, на желтые окна соседних домов, на одинокий фонарь, мигающий неровным светом.
   Посмотрела на стол. Там стояла немытая чашка Теофила, — с остатками чая на дне, с коричневым налетом на белой керамике.
   — Теофил, — сказала она, и голос прозвучал холодно, режуще, — ты здесь месяц. Целый месяц. А ведешь себя как в гостях. Оставляешь грязные чашки. Не моешь за собой. Думаешь, мы тут прислуга?
   Теофил поднял голову — медленно, удивленно. Посмотрел на чашку, потом на Лену. Взял чашку:
   — Прости. Я забыл.
   — Забыл, — повторила Лена, и в голосе появилось что-то истеричное, надломленное. — Конечно. Ты же тут думаешь. О высоком. О смыслах. О правде. Чашки — это мелочь. Быт — это мелочь. Наша жизнь — это мелочь.
   — Лена, — начал Максим, встал, но она оборвала его жестом — рукой, резким взмахом.
   — Я сейчас вернусь, — бросила она и вышла из кухни.
   Максим и Теофил услышали, как хлопнула дверь ванной. Щелкнул замок. Потом — тишина. Долгая, тяжелая тишина.
   Теофил смотрел на чашку в своих руках. Максим — на дверь ванной.
   Потом из-за двери донесся звук — тихий, сдавленный. Всхлип. Потом еще один. Потом — плач. Долгий, безутешный, женский плач.
   Максим подошел к двери, постучал тихо:
   — Лен, открой.
   Тишина. Только плач — приглушенный, как будто она зарылась лицом в полотенце.
   — Лена, пожалуйста.
   Прошла минута. Две. Плач стих. Потом замок щелкнул. Дверь открылась — медленно, неуверенно.
   Лена вышла. Лицо красное, опухшее, глаза мокрые, тушь размазана черными полосами по щекам. Она вытерла нос рукой — по-детски, неловко.
   — Извини, — сказала она хрипло. — Я не хотела на него срываться. Дело не в чашке.
   Максим обнял ее. Она прижалась к нему — крепко, отчаянно, — стояла так, дышала в его плечо. Потом отстранилась:
   — Пойдем посидим.
   Они вернулись на кухню. Сели за стол втроем — Максим, Лена, Теофил. Максим налил Лене ромашковый, с медом чай, — в ее любимую, белую кружку, с надписью «Дизайнер — это диагноз». Она обхватила кружку обеими руками, как будто грелась, хотя чай был горячий, обжигающий.
   Молчали. За окном падали редкие снежинки — первые в этом декабре, тяжелые, мокрые, сразу таяли на стекле.
   — Прости, Теофил, — сказала Лена наконец, глядя в кружку. — Дело правда не в чашке.
   Он кивнул. Ничего не сказал. Ждал.
   — Я просто... я больше не могу, — она подняла глаза, посмотрела в окно, на темное небо за стеклом, на огни соседних домов. — Понимаешь? Физически не могу. Смотреть на экраны. Делать баннеры. Придумывать слоганы. Убеждать людей покупать то, что им не нужно.
   Она отпила чай, поставила кружку на стол — осторожно, тихо.
   — Сегодня, — продолжала она, и голос дрожал, — я рисовала баннер для магазина косметики. Крем против старения. На фото — девушка. Двадцать лет, может, меньше. Кожа идеальная, ни единой морщинки, фотошоп, конечно, но красиво. А текст: «Верни молодость. Останови время».
   Она засмеялась — коротко, горько:
   — Какую молодость? Если ей двадцать? Какое время? Она вообще еще не жила! Но я написала. Нарисовала. Сделала красиво. Потому что это работа. Потому что клиент платит. Потому что надо.
   Сжала кружку сильнее, костяшки пальцев побелели:
   — Это все ложь. Фальшивка. Симуляция. Я рисую фальшивые улыбки. Продаю иллюзии. Убеждаю женщин, что они недостаточно молоды, недостаточно красивы, недостаточно хороши. Что им нужно купить крем, платье, абонемент в спортзал, чтобы стать счастливыми. А они не станут. Потому что счастье не продается.
   Она посмотрела на Максима:
   — Я устала быть умной в системе, которую ненавижу. Я не знаю, кто я без этого. Без работы. Без зарплаты. Без проектов, клиентов, дедлайнов. Без этой роли, которую я играю каждый день.
   Максим взял ее за руку. Она сжала его пальцы — крепко, отчаянно.
   — Мне нужно остановиться, — сказала она тихо. — Хоть на неделю. Подышать. Понять, что я еще жива. Что у меня есть тело, а не просто инструмент для работы. Что у меня есть душа, а не только мозг для креатива.
   — Возьми отпуск, — сказал Максим.
   — Да, — кивнула она. — Возьму.
   Они сидели еще долго в тишине. Чай остывал. Снег за окном превратился в мелкую крупу, стучащую по стеклу.
   Потом Лена встала, пошла умываться. Максим услышал, как в ванной включилась вода — долгий, монотонный шум. Заварил ей еще чай — ромашковый, с медом и лимоном.
   На следующий день она взяла неделю отпуска. Написала начальнику: «Нужно восстановиться. Без меня не справитесь — звоните». Начальник ответил: «Окей. Отдыхай. Но телефон держи включенным».
   Лена выключила уведомления в рабочем чате. Нашла в интернете студию йоги — недалеко от дома, в подвале жилого дома, вывеска самодельная: «Пространство тишины». Записалась на утренний класс. Купила коврик в «Спортмастере» — дешевый, синий, пахнущий резиной.
   В среду пошла на первое занятие. В студии было тепло, тихо, пахло благовониями — сандал, кажется. Инструктор — женщина лет сорока, с длинными седыми волосами, в мешковатой одежде — говорила медленно, спокойно: «Дышите. Чувствуйте тело. Вы здесь. Сейчас».
   Лена легла на коврик, закрыла глаза. И впервые за много месяцев — может, лет — почувствовала, что у нее есть тело. Не инструмент для работы. Не объект для улучшения. Просто тело. Живое, дышащее, усталое.
   В четверг купила книгу про астрологию — не потому что верила, а потому что хотелось.
   В пятницу нашла объявление о «женском круге» — группе поддержки, где можно говорить о чувствах. Адрес — квартира в доме рядом, организатор — психолог Мария, тридцать пять лет. Лена пришла вечером. В квартире сидели шесть женщин — разные: молодые, старше, в деловых костюмах, в домашней одежде. Говорили по очереди. Про усталость. Про страх. Про желание все бросить.
   Лена слушала. Потом заговорила сама. Про баннеры, ложь, усталость. Плакала. Другие кивали. Понимали.
   Максим не иронизировал. Теофил не спрашивал, зачем ей все это. Они просто дали ей пространство — делать то, что нужно, искать опору хоть где-то, в чем угодно.

   Ночь. Двадцать пятое декабря. Кухня.

   Они сидели втроем за столом: Максим, Лена, Теофил. Чай остыл в чашках — три кружки, нетронутые, с пленкой на поверхности. За окном падал снег — уже настоящий, белый, густой, укрывающий дворы, машины, скамейки.
   Напряжение накапливалось несколько дней, как заряд в грозовой туче. Максим после увольнения ходил угрюмый, молчаливый, часами сидел за компьютером, что-то искал — вакансии, фриланс, что угодно. Лена возвращалась с йоги или с «круга» уставшая, но напряжение не уходило — словно йога и разговоры только обнажили проблему, не решив ее. Теофил работал с текстами, отвечал подписчикам, но в его движениях была скованность — как будто он чувствовал, что атмосфера в квартире меняется, густеет, становится невыносимой.
   Конфликт начался из-за ерунды. Теофил сказал что-то о честности — обычная фраза, ничего особенного, что-то вроде: «Важно не предавать себя. Даже если это дорого стоит». Контекст был другой — он отвечал кому-то в комментариях, но Максим услышал и взорвался.
   — Ты знаешь, Теофил, что меня бесит? — голос резкий, громкий, непохожий на обычный тихий тон Максима.
   Теофил поднял голову от ноутбука. Лена замерла с кружкой в руках.
   — Ты толкаешь людей на правду, — продолжал Максим, встал, прошелся по кухне — три шага вперед, три назад, как зверь в клетке. — Говоришь, что надо быть честным. Не идти на компромиссы. Жить по совести. Не предавать убеждения.
   Повернулся к Теофилу, голос стал громче:
   — А сам ты не живешь их жизнью! Ты не платишь за квартиру! Ты не ходишь на работу, где тебя унижают ради зарплаты, которой хватает только на еду и проезд! Ты не боишься, что завтра не будет денег на хлеб! Ты не выбираешь между «сохранить совесть» и «накормить семью»!
   Он ударил ладонью по столу — громко, резко, чашки задребезжали:
   — Ты просто сидишь здесь, в тепле, с интернетом, который мы оплачиваем, и пишешь красивые слова! А потом удивляешься, почему люди не слушают!
   Теофил сидел неподвижно, бледный. Лена опустила кружку на стол — медленно, осторожно.
   — Максим, — начала она, но он перебил:
   — Нет, пусть услышит!
   Лена посмотрела на Теофила. Потом на Максима. Потом снова на Теофила, и в ее глазах было что-то жесткое, усталое:
   — Макс прав, — сказала она тихо, но голос прозвучал режуще. — Ты говоришь о смысле. О том, как важно не предавать себя. Быть искренним. Жить в правде.
   Пауза. Снег за окном падал все гуще.
   — Но ты не знаешь, каково это — жить здесь. В этом мире. Каждый день. Год за годом. Вставать в семь утра, ехать в метро, где тебя давят, как скот. Сидеть в офисе восемь часов, улыбаться клиентам, которых ненавидишь. Делать работу, в которую не веришь. Получать зарплату, которой не хватает. Возвращаться домой, падать без сил. И на следующий день — снова.
   Она говорила тихо, но каждое слово било, как молот:
   — Ты прожил восемьсот лет назад один месяц. Один. От ареста до казни. Интенсивный месяц, да. Страшный. Но короткий. И еще один месяц — здесь. Два месяца. Шестьдесят дней.
   Посмотрела ему в глаза:
   — И на основе этого ты судишь нас. Говоришь, как надо жить. Что правильно, что нет.
   Теофил открыл рот. Хотел сказать — что он не судит, что он пытается понять, что он сам ищет, не зная ответов. Но слова не шли. Застряли в горле, тяжелые, бесполезные.
   Максим сел обратно, опустил голову на руки, закрыл лицо ладонями:
   — Прости. Я не хотел кричать. Просто... я устал. От всего.
   Долгая пауза. Холодильник загудел — монотонно, тихо. Где-то за стеной соседи включили телевизор — голоса неразборчивые, смех из ситкома.
   Теофил смотрел на них обоих — на Максима, сжавшего голову руками, на Лену, уставшую, с красными глазами. Смотрел и понимал: они правы. Он говорил, не зная. Судил, не прожив. Проповедовал истину, не заплатив за нее реальной ценой.
   В его времени выбор был прост: костер или молчание. Здесь выбор размыт: тысяча мелких предательств, каждое из которых можно оправдать. И никто не сожжет тебя за компромисс. Тебя просто не заметят.
   — Вы правы, — сказал он наконец. Голос тихий, хриплый. — Я говорил, не зная. Судил, не прожив.
   Встал. Взял со спинки стула серую, потертую куртку, — старую Максимову.
   — Прости, — повторил он, глядя на Максима. Потом на Лену: — Прости.
   Надел куртку. Застегнул молнию — медленно, неловко, пальцы дрожали.
   — Мне нужно увидеть этот мир. Не сверху. Не через экран. Не через ваши рассказы. Рядом. С людьми. Как они живут.
   Пошел к выходу. Максим поднял голову:
   — Теофил, погоди, не надо…
   — Я вернусь, — бросил Теофил, не оборачиваясь.
   Открыл дверь. Холод ворвался в коридор — резкий, колючий. Вышел. Дверь закрылась. Щелкнул замок.
   Максим и Лена остались в тишине. Смотрели друг на друга. Потом Лена тихо заплакала — беззвучно, слезы просто текли по щекам. Максим обнял ее. Они сидели так долго — пока чай окончательно не остыл, пока снег за окном не засыпал подоконник, пока в соседней квартире не выключили телевизор и не наступила ночная тишина Чертаново.